Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

свидетельствует об отсутствии сакрально-магических функций у князей Юго-Запада, так как после замены их на Рюриковичей отправление местных культов не только не прекратилось, но приобрело даже материально более выраженные формы.

2. Археологически фиксируемая система поселений IX в., по крайней мере в хорватских землях («грады»-крепости и столичный город), сопоставляется как с описанием государства славян со столицей в Хордабе, так и со структурой системы управления Великой Моравией: при наличии формальной столицы (Велеграда) князь с дружиной не жил в ней постоянно, а объезжал «грады», где к его приезду собирались дань и припасы для прокорма дружины, размещавшейся в специальных «казармах» (в данном случае длинных домах). Даже если Ибн Русте и его последователи писали о Великой Моравии, а не о карпатской Хорватии, то в плане организации власти, отраженной в топографии поселений, последняя весьма походит на первую

3. Что касается изменения характера хорватских городищ и пожаров на некоторых из них на рубеже IX–X вв., то при всей сложности их интерпретации ясно одно: их вряд ли можно связывать напрямую с присоединением хорватов к Руси. Во-первых, сведения об этом отсутствуют в письменных источниках до 992 г. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 42), в том числе у Константина Багрянородного, хотя, с одной стороны, он пишет о северных хорватах, а с другой — подробно перечисляет «пактиотов» Росии, включая соседей хорватов «вервианов» (древлян) и «лендзанинов» (волынян), к которым хорватов он не относит. Кроме того, с покорением древлян в 883 г. связывается установление фиксируемого по кладам рубежа IX–X вв. торгового пути по Припяти на запад через землю волынян (лендзан), в обход княжества хорватов. Существует точка зрения о потестарном единстве древлян и волынян (а также дреговичей) (Милютенко, 1993. С. 162–163) со времен гибели Валинаны, археологически отображенной пожаром городища Зимно конца VIII в. С учетом целей завоеваний русских князей того времени (контроль над торговыми путями) захват Карпат не был необходим. Если не предполагать также венгерское вторжение в Паннонию и Великую Моравию либо чуть более раннюю экспансию последней (или восстание против ее гарнизонов), о чем нет никаких свидетельств, то остаются внутренние причины. Среди последних, с учетом результата — строительства княжеских крепостей, можно предположить с наибольшей долей вероятности конфликт княжеской власти «микрофедерального» уровня с племенными князьями-вождями, старейшинами-аристократами и самоуправляемыми общинами (в зависимости от формы власти в том или ином гнезде поселений). И.П. Русанова и Б.А. Тимощук выделяют три типа центров таких гнезд (свыше 20): городища-административно-хозяйственные центры; городища-убежища; селища — общинные центры (последние в меньшинстве) (Русанова, Тимощук, 1993. Рис. 13.1). В шести случаях первый тип сочетается с городищем-святилищем, в одном — с городищем-убежищем, в одном (Бобин) центром гнезда было городище-святилище

Внешнее воздействие могло использоваться лишь в своего рода демагогических целях: прокламирования необходимости сплоченности под властью одного правителя для отпора внешнему врагу либо потребностей сбора дани в пользу вышестоящего сюзерена, с использованием, возможно, воинских контингентов последнего. Не могло не повлиять на усиление независимости восточнохорватской правящей верхушки от «общества» участие (возможно, легендарное) первой в походах «руси» на Византию, используемое как источник получения независимого от общества избыточного продукта. Впрочем, не исключено перечисление в составе войска Олега всех подвластных Руси к XII в. земель с целью придания ореола древности и легитимности этой власти.

4. То же самое можно сказать о восточной окраине Юго-Западного региона — земле древлян, за исключением абсолютной увязки пожаров и прекращения жизни на некоторых ее городищах с походом Игоря 913 г., либо «местью Ольги» в 946 г. Именно в связи с последним событием летопись достаточно подробно описывает потестарное устройство княжества древлян с его иерархией представителей власти: «федеральный» князь Мал, возможно — племенные князья («а наши князи добри суть» — ПСРЛ. Т. 1. Л. 15)[117], «лучшие» и «нарочитые» мужи, старейшины градов. Последний термин означает категорию людей, причастных к управлению, глав (иногда даже князей) какой-либо территории или организации, а не возрастную группу, пусть даже, в силу авторитета, обладающую некоторыми властными функциями («старцы»)

Разнообразие терминов может свидетельствовать о том, что древлянская потестарность была достаточно сложной, аналогично восточнохорватской до событий рубежа IX–X вв. В ней могли перекрещиваться старые ветви власти аристократическо-родового происхождения, представлявшие общество (старейшины градов), а также стоящие уже над последним князь Мал и его «мужи» разных категорий (именно они как бы идеализируют древлянских князей при дворе Ольги — «иже распасли суть Деревьску землю», см.: ПСРЛ. Т. 1. Л. 15). По сути, здесь наличествует отражение патриархального характера власти и отношений реципрокности между ней и обществом. И в то же время это косвенное свидетельство о полноте судебной власти князя, отраженное в 1-й традиции восточных источников. Однако эти слова княжеских мужей — декларация, рассчитанная на внешнего потребителя (в данном случае Ольгу), к тому же легендарного характера.

Завершающееся конфликтом или компромиссом на определенном (обычно переходном от «вождества» к раннему государству) этапе развитие потестарности аристократическо-родовых и военно-«вождеских» тенденций — явление достаточно обычное. Очевидно, разные фазы этого этапа и были представлены в Юго-Западном регионе в целом.

Итак, при всем типо-стадиальном различии отдельных позднепотестарных и потестарно-политических образований Восточной Европы IX–X вв., иногда реально, иногда достаточно условно группирующихся в пять-шесть регионов потестарности, в среднем они соответствуют если не форме, то этапу «вождеств» (в сравнении, например, с отдельными оманами ашанти накануне их объединения в военно-торговую федерацию) (Попов, 1990. С. 107–108). Некоторые из них еще до Древнерусского государства образовывали неустойчивые союзы потестарных организмов, имели княжескую власть, но другие оставались на уровне племенных «вождеств» или даже акефальных обществ, находившихся в сфере влияния различных политических культур, имевших разнонаправленные внешнеторговые связи и формы потестарности.

Идея разноуровневости и разнотипности, хотя и редко высказываемая в советской, зарубежной, да и современной российской и украинской историографии, отнюдь не представляется «сложной». Она звучала еще в работе 1948 г. Г.В. Вернадского: «Существовало значительное различие между отдельными племенами с точки зрения их экономических и культурных уровней…» (Вернадский, 1996. С. 29). Это наблюдение как бы лежало на поверхности, так как и автор ПВЛ, и его непосредственные предшественники, как минимум, дважды подчеркивали эти моменты (о наличии «княжений» лишь у некоторых (пяти) племен и противопоставлении «мудрых и смысленых полян» «живущим зверинским образом радимичам, вятичам и северянам»).

Подробно и методически аргументированно их рассматривает Г.С. Лебедев (Лебедев, 19856. С. 191–195). Анализ проводится без скидок на возможную недостоверность, суммарность, неточность из-за хронологической дистанции сообщений летописцев[118]. Однако «надо не исправлять летопись, а просто попытаться взглянуть на прошлое глазами летописца XI в. — начала XII в.» (Новосельцев, 1991. С. 9). По мнению этого исследователя, разнообразие отношений отдельных восточнославянских «племен» с Киевом определяли не многообразные природно-хозяйственные условия Восточной Европы (как считал В.О. Ключевский)